Знакомства эстония азери diskus

Национальный исследовательский университет Высшая школа экономики

Так, в Эстонии можно встретить немало памятников на- .. ский дискурс. . and politics of Armenian and Azerbaijani ethnogeneses // D. V. Schwartz, R. Panossian Даже при беглом знакомстве с литературой по memory studies ста-. полагают, что именно это происходило в советскую эпоху в таких местах, как Эстония. Black garden: Armenia and Azerbaijan through peace and war. .. Дж. Верч в своей статье, перевод которой и знакомство с ней . в чем нас постоянно убеждают дискурс анализ политических текстов. (Историко-политологический дискурс). .. Пихо М. (Тарту, Эстония). О плетеном орнаменте в . 4 Селарт А. (Тарту, Эстония). .. A Study of Ancient Tin Bronze of Azerbaijan and Near Diviziya Village (Problems of Dating).

Однако на этот дискурс силы надо смотреть прежде всего на фоне современного международного права: В этом плане кажется, что Россия не только старается заполучить бывшие территории республик СССР в составе уже нового союза, управлять ими, но и пользуется преимуществами цивилизационных новшеств, чтобы изменить карту мира с более серьезными последствиями для всемирной общественности.

Для меня нагорно-карабахский конфликт был понятный, ибо он связан с нами и с эстонцами. Поскольку Эстония поступила аналогично, как Азербайджан, но против эстонцев уже не посмели применять такие санкции; что — республика, а что — пограничный край.

Нагорный Карабах был автономная область, но армяне там практически не имели никаких прав. Они вели внутренние переговоры, договорились с Азербайджаном, чтобы автономную область сделать автономной республикой. Тогда они получили бы самоуправление в школах и прочее.

Москва разозлилась, что это делается без ее ведома, и что эти дела — компетенция Москвы. Когда и армяне, и азербайджанцы отказались, были упразднены руководящие посты и введено прямое правление. Аркадию Вольскому были предоставлены все права, в его диспозиции находилась дивизия. Но случилось такое, что ему повиноваться перестали и те, и другие: Горбачев и остальные видели, что введение чрезвычайного положения вызвало еще больший хаос. Горбачев на самом деле был человеком, пытавшимся контролировать ситуацию, а после неудачи не преградил путь дальнейшим событиям.

Примерно то же в деле о 13 января свидетельствует и В. По его утверждению, М. Горбачев не только не спал во время январских событий, как пытаются показать, но и санкционировал военные и оперативные действия в Литве, опираясь на то, что литовцы нарушают Конституцию СССР. Он приводит слова Б. Ельцина, который звонил М. Горбачеву, чтобы остановить российскую агрессию, и ответ М. Ландсбергиса, он не остановил действия ему подвластных ему военных образований, поэтому, после вынесения приговора конкретным исполнителям, вопрос о его вине остается.

Гянзялиса важны еще и тем, что свидетельствуют о благих намерениях армян и азербайджанцев достичь договоренности. Регулирование с Москвы и попытка воздействовать на ту часть армян, которая больше верила обещаниям СССР, а не Азербайджана, превзошло над данным стремлением: Мы вели переговоры в самом Карабахе с народным фронтом. В конечном счете, сидя после долгих переговоров до полуночи мы выработали формулу, позволяющую всем сесть за общий стол переговоров, включая и московских представителей.

Это я изложил в послании Горбачеву. Это послание передал Горбачеву, а копии не оставил. На секретном заседании он уже говорит, что общего соглашения достичь невозможно.

Затем на секретном заседании разговор шел общими фразами. Кончилось терпенье, я вышел на трибуну и сказал, что в нерешении данного конфликта заинтересована Москва и некоторые здесь сидящие. Впервые увидел Горбачева таким взбешенным. У тебя с психикой не все в порядке? Нас отправили, чтобы все закончить, на наш голос до небес не дошел. Наша функция была контакты с конфликтующими сторонами. Напрашивается вывод, что Нагорный Карабах стал первой мишенью — испытательной площадкой в программировании последовательности подвластных России регионов.

После истечения срока правды после Б. Медведевасовременная политика России раскрывает факт, что амбиции царской, имперской России никуда не делись, а были только временно переодеты в одежду интернационализма и всеобщего коммунизма. Это подтверждает изменившееся или, точнее, проявившееся направление внешней политики страны, созидание новых мифов на исторической основе и задачи, которые открыто ставятся в фронте информационных войн.

Территориальную целостность Азербайджана поддерживают Литва и весь свободный мир. Однако парадокс в том, что в свободном мире публикуют новости, которые можно охарактеризовать как феномен fake news. Принцип сосуществования разных мнений в демократии не означает, что правда и ложь могут жить под одной крышей, поскольку мнение это мнение, а факты это факты.

Более того, если ложные факты или искаженное их толкование формируют ложное мнение, и если такое ложное мнение по какому-либо вопросу начинает доминировать в важнейших мировых СМИ, можно заподозрить, что это делается искусственно, и в конце концов это nolens volens становится дезинформацией как частью информационной войны. Нагорный Карабах провозгласил независимость. Только что ставший независимым Азербайджан попытался силой этому воспрепятствовать, но с помощью Армении Нагорный Карабах устоял и даже взял под свой контроль соседние области.

Оно выступает против возвращения азербайджанских беженцев и против любой передачи территорий Азербайджану. Кроме того, жители Нагорного Карабаха от всех постсоветских и балаканских этнических групп отличаются особой национальной гордостью. Из текста также напрашивается вывод, что Россия может захотеть ввести в Нагорный Карабах наблюдателей и взять на себя роль миротворца. Если подобные избранные новости публикуют серьезные американские издания, неудивительно, что тот же нарратив широко представлен и в других странах.

И Литва не является здесь исключением. Каким образом проармянская интерпретация событий в Нагорном Карабахе в судьбоносный год распада СССР закрепилась в литовской прессе, анализирует Кристина Пятрауске. Кроме того, оправдывало себя противостояние между христианской и мусульманской странами, когда мусульманский Азербайджан в печати был представлен чуждым в культурном и религиозном отношении и опасным регионом, а на фоне терактов, совершенных позже исламским государством, некоторые фундаменталисты продолжали видеть в Азербайджане ненадежного партнера, хотя тот уже стал демократическим светским государством и долгое время у него даже не было сильной армии.

То есть дружба с несуществующей и непризнанной сепаратистской республикой возможна даже на государственном уровне, поскольку опирается на дискурс самоопределения нации, а права нации или человека — чрезвычайно популярная сегодня тема либеральной идеологии.

Поэтому мы возвращаемся к сформулированной в начале статьи мысли о том, что право Нагорного Карабаха на самоопределение — нарратив, созданный не на рациональном, а на эмоциональном фундаменте, основанный на ошибочных предпосылках, который публично представлен так: Нужно явиться к генералу Вольскому в восемь часов. Кто это сделал, понятно. Тогда командир дивизии говорит: Так что, лезть нам туда? Гензялис, который на заседании Верховного Совета общался с Эльмирой Кафаровой, первым секретарем Бакинского комитета Мустафой Мамедовым и другими, заявляет: Договаривались и с другими мусульманами, чтобы нас поддержали.

Потом они над нами посмеивались: Но на самом деле с армянами-депутатами мы не общались. Лучше всего отношения были с азербайджанцами. Азербайджанцы нас безоговорочно поддерживали. С другой стороны, положение меняется в лучшую сторону, поскольку в публичное пространство попадает все больше объективной информации. Несмотря на то, что сегодня Азербайджан стал надежным экономическим и культурным партнером Литвы, укрепляются двусторонние связи, а ученые, журналисты, социологи и политики конфликт в Нагорном Карабахе все больше и больше оценивают в более точной перспективе, которую обозначают не только местные нарративы, но и анализ международных событий и роль России в них, — несмотря на это более широкого обоснования для решения проблемы все еще не хватает.

Автор этой статьи не ставит перед собой задачу изучать исторические источники, которые можно по-разному трактовать. Однако армяне — явно не единственный народ, который на протяжении веков лишался обжитых земель, а кое-где исчез или был ассимилирован. Войны, рост империй, а особенно переселение народов и демографический фактор — все это угрожало многим народам.

И все же управление покоренными народами исторически сильно различалось. Одни народы могли в той или иной степени успешно развивать свою культуру и оставаться в границах этноса, другие были насильственным путем ассимилированы или физически уничтожены. Чаще всего это зависело от стиля правления империи, который мог быть мягким, но с нелояльными гражданами там поступали в соответствии с законами.

Эпоха тоталитаризма продемонстрировала исключительно жестокий, преступный, антигуманный режим. То, что армяне — библейский народ, не ставит их в исключительное положение, когда речь идет о поддержании мира и благополучия легальными средствами. Исключение предусмотрено только с целью самозащиты ст.

Именно здесь и разворачивается большая игровая площадка для стратегов, которые для достижения своих целей все шире задействуют неконвенциональные средства, в том числе набирающие популярность нетворкинг и интернет.

Результаты проведенного в Литве опроса позволили аналитикам сделать вывод, что в восприятии опасности perception of insecurities большую роль играют средства массовой информации: Поэтому можно сказать, что романтический дискурс происхождения армян в случае с Нагорным Карабахом был успешным в основном именно благодаря влиянию СМИ.

А теперь попытаемся объяснить, почему в этом случае дискурс права на самоопределение имеет эмоциональное основание, что является ложной предпосылкой. Эмоциональное основание — это желание вернуться в великое прошлое. Эмоциональный подъем всегда порождал смуту и массовые возмущения, служил толчком к революциям и волнениям. Живущие в Нагорном Карабахе армяне, относительно недавно как колонисты перебравшиеся в высокогорные районы и драматически образом изменившие этнический состав населения, не только решили отделиться, но и с симпатией отнеслись к предложению Армении присоединиться к.

Это решение как бы предполагало, что армяне жили там испокон веков, что азербайджанцы не имеют права там жить и. Использование мифа как средства влияния на непосредственные политические процессы — ложная предпосылка, в том числе, и потому, что это расходится с нормами международного права, поскольку вооруженные нападения, выселение и убийства людей нельзя оправдать тем, что это будто бы неизбежные меры по восстановлению справедливости.

То, что армяне, в несколько этапов переселившиеся в Нагорный Карабах, не являются автохтонным народом, свидетельствует ими же установленный в г. Степанакерт памятник в честь летия переселения армян в Нагорный Карабах. Но когда пришло время осуществлять на практике право на самоопределение, армяне сами же этот памятник разрушили, поскольку он компрометировал миф.

Кроме того, происходили вещи, несовместимые с уважением к своему давнему прошлому: И хотя азербайджанцев в Нагорный Карабах не пускают, ученым удалось составить впечатляющий список уничтоженного культурного наследия в артефактах и цифрах.

Нарративные инструменты, истина и быстрое мышление в национальной памяти

Вандализма не избежали даже могильники. Ответ может быть один: Если на таких зыбких основаниях мы будем отказывать коллегам в оригинальности их исследований, то и наша научная деятельность лишается смысла.

Я был бы признателен профессору Верчу, если бы он рассказал, какие из идей Уайта были им учтены при разработке концепции нарративных шаблонов и в чем состоит отличие, предлагаемого им подхода? Еще двое коллег отказались участвовать в круглом столе по причине якобы недоброжелательного отношения к России, обнаруженного ими в тексте Верча.

На мой взгляд, такие обвинения в адрес исследователя, который опирается в своих теоретических подходах на идеи Шпета, Выготского, Бахтина, Лурии, Шкловского, Лотмана, Успенского и других русских героев мировой культуры, лишены каких-либо оснований. Пафос обсуждаемой статьи состоит в том, что вместо того, чтобы обвинять русских, лидеры и граждане западных демократий должны стремиться достичь с ними взаимопонимания.

Такое представление, на мой взгляд, возникло из-за того, что в одну статью нельзя вместить весь материал по проблеме национальных шаблонов. С одной стороны, это рассказ о маяке, излучающем свет надежды, указывающем путь, которому добровольно следуют другие народы. Было бы очень интересно, если бы профессор Верч прокомментировал, каким образом американский нарративный шаблон сказался на политике США в ходе конфликта с Россией по поводу Украины?

Еще один сюжет, напрямую связанный с воздействием нарративного шаблона на международные отношения, также нуждается в комментарии профессора Верча. Тем не менее, западные лидеры решили омрачить триумф своего российского коллеги. Ведь в году они в полном составе присутствовали на открытии олимпиады в Пекине, закрыв глаза на многочисленные нарушения прав человека, совершаемые коммунистическим режимом Китая.

Получается, что дозволено могучей панде, то не разрешается съежившемуся медведю? Необходимо учитывать, что он психолог, а не историк.

Выяснить, когда и как они были сконструированы, — это задача историков. Уверен, что при ее решении нас ждет множество интереснейших находок. Моя критика концепции нарративных шаблонов состоит в том, что профессор Верч показал различия их сюжетов в разных мнемонических сообществах, но оставил без внимания их сущностное сходство.

Это две крайности, между которыми располагаются нарративные шаблоны других народов. Но это еще и два воплощения общего для наций-государств героического мифа, который является становым хребтом национальной памяти и идентичности эпохи Модерна. В обоих случаях наши хорошие парни силой оружия либо изгоняют, либо принуждают к демократии чужих плохих парней.

На мой взгляд, рассмотрение нарративных шаблонов различных мнемонических сообществ с точки зрения героического мифа открывает дополнительные возможности исследования памяти. Ядром концепции профессора Верча является идея опосредования. У Выготского главным инструментом опосредования были знаки языка, у Кассирера — символы культуры, у Верча эту роль выполняют нарративы памяти. Идея, что нарративы памяти опосредуют нашу связь с реальностью не только прошлого, но, как убедительно показал наш американский коллега, настоящего и даже будущего — чрезвычайна важна.

Я бы хотел отметить, что этим опосредующая роль нарратива не исчерпывается. Он еще является посредником между индивидуальным и коллективным опытом. В то же время трансляция структурированного нарративом индивидуального опыта в публичном пространстве меняет сам коллективный нарратив.

Это взаимодействие и является процессом истории памяти. Я считаю огромной заслугой профессора Верча, что он акцентировал нарративную природу памяти и наметил конкретные подходы к ее исследованию. Верча обладает, в первую очередь, не политической, а научной актуальностью. Истоки понимания нарратива как символической призмы, естественным образом искажающей картину человеческих действий, можно действительно возвести к Кассиреру, у которого подобной повествовательной структурой, совмещенной с эмоциональным содержанием, обладает миф, причем миф политический, отличающийся от своих архаических аналогов.

Верч, в чем-то отсылая к Х. Уайту но не заимствуя его тропологическое понимание исторического текстаформулирует тот набор нарративных высказываний, которые, с его точки зрения, задают рамки обсуждения прошлого в рамках современной российской политики. И в этом смысле он абсолютно справедливо указывает на нерефлексируемые рамки, определяющие возможность выдвижения и озвучивания политических интерпретаций, их увязки со сформированными в дискурсивном пространстве шаблонами говорения.

Но в этом и заключается тонкая грань, на которую стоит обратить внимание, отвлекшись от примеров, которые, в данном конкретном случае, скорее затемняют, а не проясняют суть поставленной проблемы.

Нарратив создает мнемоническое сообщество, а не мнемоническое сообщество придумывает свой нарратив. Казалось бы, эта последовательность сродни пресловутому вопросу о курице и яйце, но субординация в данном случае оказывается принципиальной. Национальная память, государственная политика памяти и мнемоническое сообщество не тождественны друг другу, хотя между ними можно проследить очевидное сходство.

Если придерживаться конструктивистской точки зрения, то понятно, что государство создает нацию как совокупность обладающих политической идентичностью граждан, но при этом границы нации практически никогда не совпадают с границами государства. Также понятно, что национальная память, складывающаяся и поддерживаемая посредством совокупности коммеморативных практик Д. Зерубавельстремится создать общность воспоминаний, хотя бы относительно ключевых для национальной идентичности моментов прошлого.

Но определять мнемоническое сообщество в соответствии с указанным в паспорте гражданством или зафиксированной в переписи национальной принадлежностью было бы преждевременным. Эвристическая ценность этого понятия и заключается в том, что оно фиксирует не исходную точку, а продукт указанных практик.

Не то, что задумывалось, а то, что получилось по факту. В этом смысле анализ точек расхождения указанных границ представляется отдельным полем для прикладных и теоретических исследований в рамках memory studies. Дьявол прячется в деталях.

Верча полезна тем, что ставит вопросы, которым можно посвятить не одну монографию, и дает на них ответы, которые нуждаются во вдумчивом обсуждении и анализе. Процесс складывания нарративов и возникновения на их основании мнемонических сообществ становится особенно актуальным в той ситуации, когда размываются привычные институциональные и пространственные рамки, а само историческое высказывание становится точкой пересечения потенциально бесчисленного, но на практике ограниченного количества идеологических стратегий и коммеморативных практик.

Ответ на статью Джеймса Верча Поиск национальной сущности: В х годах Гердер вступил в полемику со своим современником Иммануилом Кантом, которая касалась, среди прочего, ключевой роли языка как феномена, организующего и формирующего индивидуальное и социальное восприятие реального мира.

Идеи Гердера развил его младший современник Вильгельм фон Гумбольдт. В то же время исторический, культурный и политический контекст немецкого романтизма, в котором возникли и развились идеи Гердера, фон Гумбольдта и их последователей, неизбежно привел их к национальному эссенциализму — к попытке увязать язык и некие национальные особенности, присущие говорящим на нем людям.

В схожем ключе рассуждал и Иоганн Фихте, ключевая фигура немецкого идеализма и национализма. Однако их тезис о тесной связи между языком и национальными формами мышления или ментальности не выдержал проверку временем и был вытеснен другими подходами к изучению языка, рассматривающими его во взаимосвязи с классом, идеологией и политикой.

Проблема с этой схемой как в начале XIX века, так и двести лет спустя заключается в ее умозрительности и отсутствующей фактологической базе. Уже в самом начале статьи он пишет: Можно сформулировать вопрос чуть по-другому: Например, Игорь Данилевский показал, что мифологизация Ледового побоища как судьбоносного события российской истории окончательно произошла только в конце х — начале х годов, хотя предпосылки были заложены в историографии XIX века.

Азербайджан | SLAPTAI

Девятнадцатый век в целом является периодом, когда в России произошло становление национального исторического нарратива, в том числе его консервативно-патриотического варианта с тенденцией описывать историю России как борьбу с внешней агрессией. В речах российских политиков весной и летом года полно нарративных шаблонов, но эти шаблоны восходят к консервативному политическому языку XIX века Михаил Погодин, Сергей Глинка, Константин Аксаков, Иван Киреевский и др.

Таким образом, нарративный шаблон, о котором говорит Верч, действительно прослеживается. Аршином общим не измерить? Для этой традиции характерно объяснять историю России и ее современную ситуацию как производное от ее отличительных особенностей — в данном случае, конфронтацию России с Западом как производное от российской исторической памяти. При этом упускается из виду, что ситуация, сложившаяся в году вокруг Крыма, далеко не уникальна ни исторически, ни географически.

История знает массу примеров, когда одно государство аннексирует часть другого государства под предлогом защиты соотечественников и восстановления исторической справедливости. Например, Польша за период — годов аннексировала территории, принадлежащие Германии, Западной и советской Украине, Беларуси и Литве чуть позже, в году, Польша участвовала в разделе Чехословакии, также под предлогом защиты соотечественников. Мы имеем дело не с неким уникальным российским продуктом, а с общей — наднациональной — ситуацией эпохи модерности и с нарративами, которые с легкостью путешествуют через национальные, языковые и этнические границы.

И в конечном итоге на это же указывает сам Верч в конце своей статьи, рассуждая о параллелях между Россией и США в дискуссиях о школьном курсе истории сюда же можно добавить нашумевшие планы британских консерваторов переписать школьный курс истории в патриотическом ключе. Вместе с тем стоит поставить вопрос о соотношении стереотипов с реальной политической практикой. Насколько они востребованы в той или иной ситуации и какова степень инструментальности, сознательной или нет, их использования.

В этой связи стоит поставить два вопроса: Можно ли говорить о какой-то динамике функционирования нарративных шаблонов в том или ином обществе, когда общая политическая ситуация делает их более или менее востребованными?

И если да, чем это обусловлено? Если да, то насколько это применимо к высказываниям и риторике В. Именно поэтому я сосредоточусь здесь не на поддержке тезисов Дж. Верча, а на том в его статье, что вызывает у меня сомнения. Прежде всего, образ российской внешней политики, предопределенный многовековым противостоянием различным вторжениям, весьма популярен в западном внешнеполитическом дискурсе.

Я бы, однако, осторожнее обходился с этой традицией. В истории России были периоды вторжений и периоды сотрудничества, периоды войн и периоды заимствования технологий и институтов, угроза приходила то с Востока, то с Запада — при конструировании исторического нарратива у русских всегда есть и был выбор, на что опираться, а что отодвигать на задний план. И этот выбор чаще всего делало за россиян государство.

Он и его советники выступил в году как субъект политического выбора, в очередной раз использовав ту последовательность исторических событий, которая оправдывала бы в глазах населения его решение. Однако этот выбор не был предопределен, и он не был единственно возможным. Тем не менее, само предложение обсуждать мнемонические основания политического конструирования нарративов в современной России мне представляется плодотворным, и я бы предложил автору исследовать разные мнемонические сообщества внутри одного национального.

Я бы задал автору и такой вопрос: Или же речь идет только о травмах XX века и тогда многовековая борьба русских с иноземными захватчиками не укладывается в эту терминологию? Путина в пользу присоединения Крыма вызвали широкую эмоциональную реакцию, потому что президент в своих речах удачно использовал нарративные инструменты своего мнемонического сообщества.

С другой стороны, предложенный им метод анализа имеет солидные теоретические основания и может быть использован для изучения других случаев политики памяти. Данная теоретическая рамка действительно позволяет объяснить некоторые коммуникативные эффекты, причем не в одном, а в ряде случаев. Однако нужно иметь в виду, что аналитические инструменты такого типа не универсальны.